Работы победителей и призёров
Литературное творчество – 2025
Софья Юргенс
Победитель
Шаг до победы
Долгожданные летние каникулы в Японии. Был ясный слегка прохладный денек, Юки лежал на кровати, увлечённо наблюдая за волейбольным матчем, который показывали по телевизору. С бурей радости и горящими глазами мальчик смотрел на летающие за мячом силуэты по полю. Вдруг послышались шаги, нарушив спокойствие момента. В комнату вошел отец и, нахмурив брови, воскликнул:
– Опять ты со своим дурацким волейболом!
– Посмотри же… – начал Юки, но слова будто ударились об стену неуверенности из-за взгляда отца…
– Ты прекрасно знаешь, как я отношусь к этой теме, – он развернулся, выходя из комнаты, замер на пару секунд, выдыхая тоску от воспоминаний. Отец не рассказывал полную историю и считал, что Юки не мог понять все до конца. Да и горечь от произошедшего не давала ему покоя. Покинув комнату, старший оставил за собой тяжёлый шлейф одеколона. Мальчик сжал зубы, но тут же размяк, когда к нему прижалась Габи – его верная собака. Её тёплый взгляд словно говорил: «Не волнуйся, я рядом. Все будет хорошо». Как только родители ушли, мальчик схватил потрёпанный мяч – единственное, что осталось от отцовского прошлого – и побежал на заброшенную волейбольную площадку за спортивной школой. Солнце клонилось к закату, ветер играл с травой. Юки отрабатывал подачи, но мяч не слушался и падал в метре от сетки.
– Хей, ты чего тут делаешь? У тебя какие-то нелепые подачи, и руки ты держишь неправильно, – с насмешкой сказал незнакомый мужчина. Голос у него был грубоват, но невероятно добрые ясные глаза давали понять, что никто не желает мальчику зла. Незнакомец представился:
– Макото Акияма, тренер волейбольной команды «Камасури».
От слова «тренер» внутри у Юки все затрепетало. Он сдержанно назвал своё имяо. Макото смеялся, чесал Габи за ухом и смотрел на мальчика с интересом.
– Ну что, покажешь, на что способен?
Мяч выскользнул из рук Юки, беспомощно сравнявшись с землей. Габи встрепенулась на звук, а мальчик не поднимал взгляд, словно привык к неудачам. Лицо Макото покрылось морщинками, в его улыбке отражалась надежда и воспоминания о пережитых неудачах своих учеников.
– «Камасури» нужны перспективные ребята, – на лице тренера показалось сомнение, ведь обучение стоило денег. Воздух застыл, разговор о финансах нарушил беспечную атмосферу.
– У нас нет таких денег...
– Жаль. Но двери всегда открыты, если надумаешь.
Дни текли, скрывать тренировки от родителей становилось труднее.
В тот вечер дом встретил Юки гнетущей тишиной. Отец стоял на пороге, сжимая его мяч в белых от злости пальцах.
– Опять этот мяч?
– Я просто... – Юки, не двигаясь от волнения, стиснул губы. Габи мгновенно прижалась к его ногам, будто бы жалея и защищая своего друга.
– Никаких просто! – мяч полетел в темноту. – Или семья, или твои никчемные фантазии!
Минутная тишина. Юки чувствовал, как горячее чувство переполняет его, щеки постепенно краснели, кулаки сжимались, и хотелось что-то ударить.
– Тогда я ухожу, – сказал Юки как будто даже чужим голосом, слова самопроизвольно вырвались наружу.
Отец резко развернулся. В этой реакции сливались различные чувства. Движения были резкими, в глубине души спорили злость и усталость, разочарование и старая боль.
Юки подобрал мяч и погладил скулящую Габи. Дверь захлопнулась, словно последнее слово, оборвавшее ссору. Ночь встретила их холодом.
Ноги сами повели к мерцающим окнам «Камасури». У ворот, в клубах табачного дыма, стоял Макото.
– Опоздал, новичок, – усмехнулся он, но глаза светились всё той же знакомой добротой. Юки опустил голову. На душе лежали тяжёлые гири, отяготившие судьбу мальчика. Но когда тренер шагнул навстречу, они вдруг стали легче.
Макото вздохнул, окинув взглядом Юки и его верную Габи.
– Ладно, – тренер потрепал мальчика по плечу, – возьмем тебя в интернат. Но пёс останется у меня – в школе нельзя. Юки хотел возразить, но Макото уже наклонялся к собаке:
– Не переживай, у меня двор большой.
Первые дни давались тяжело. Интернат жил по строгому распорядку, а команда, сплочённая годами, смотрела на новичка с недоверием. Юки замыкался, отвечал односложно, уходил в тень во время общих сборов.
Даже на тренировках он действовал чересчур осторожно, будто боялся лишний раз коснуться мяча.
– Эй, очкарик, – дразнил капитан команды, Рэн, – ты вообще играть умеешь?
Но товарищ по команде, даже не предполагал, что именно этот случай будет завязкой всех странностей. Вечером, когда стрелки часов были ближе к одиннадцати, Юки ворочался в постели, и наконец-то реальность уступала место сновидениям. Но ночные видения не могли порадовать. В полумраке старого спортзала перед ним появлялись силуэты игроков в выцветшей форме. «Ты должен закончить то, что мы не смогли...» – шептал кто-то, и голос звучал так знакомо, будто Юки слышал это всю жизнь. Слова из сна преследовали его весь день. Даже в шуме школьного коридора и по пути в музей ему чудился тот самый шепот. На экскурсии внимание Юки привлек пожелтевший журнал с заголовком: «Не хватило шага до победы». Тусклый свет лампы дрожал на страницах журнала, когда Юки наткнулся на ту самую фотографию. Его пальцы замерли. Команда 1998 года. Молодые, полные надежд лица. И среди них – его отец, Такуми Акияма, в капитанской повязке. А рядом... Юки резко отпрянул. Рядом стоял его тренер. Тот же острый подбородок, те же характерные брови, хищный прищур, но на двадцать лет моложе. Под фото подпись: «Братья Акияма: капитан Такуми и либеро Макото. Последний снимок перед национальным финалом». Ледяная волна прокатилась по спине. Как он мог не заметить раньше?
– Интересная находка? Голос экскурсовода заставил его вздрогнуть.
– Они... братья? – Юки едва выдавил из себя слова.
Женщина кивнула, понизив голос:
– Да. Но после аварии Такуми сменил фамилию на материнскую — Сато. Он не мог больше слышать имя «Акияма». А Макото... Она замолчала, оглядываясь.
– Официально он числился погибшим. Но на самом деле его выбросило из автомобиля, который вел Такуми ещё до падения в ущелье. Три недели он пролежал в коме в маленькой больнице за двадцать километров от места аварии. Когда очнулся, уже не помнил ничего. Ни имени, ни брата, ни даже того, что он волейболист. Юки сжал журнал так, что бумага затрещала.
– И как же...
– Как он вернулся? – дама усмехнулась. – Случайно. Через пять лет после аварии он увидел репортаж о годовщине трагедии по телевизору. Это стало отправной точкой для постепенного складывания обрывков воспоминаний в единый пазл. Дверь музея распахнулась. На пороге стоял Макото, его лицо было бледным, как мел.
– Я запретил показывать эти фото, – тихо сказал он. Глаза тренера горели той же болью, что Юки видел у отца. – Ты не должен был это узнать.
Юки шагнул вперёд:
– Почему? Почему вы не сказали ему, что живы?!
Макото сжал кулаки.
– Потому что в тот день я должен был быть за рулём. Но твой отец взял роль водителя... и всю вину на себя.
Тишина повисла между ними, густая, как туман над тем самым ущельем. И тогда Юки понял. Понял, почему отец ненавидел волейбол. Понял, почему Макото так яростно тренировал «Камасури». И понял, кого на самом деле он видел в тех странных снах.
– Опять ты со своим дурацким волейболом!
– Посмотри же… – начал Юки, но слова будто ударились об стену неуверенности из-за взгляда отца…
– Ты прекрасно знаешь, как я отношусь к этой теме, – он развернулся, выходя из комнаты, замер на пару секунд, выдыхая тоску от воспоминаний. Отец не рассказывал полную историю и считал, что Юки не мог понять все до конца. Да и горечь от произошедшего не давала ему покоя. Покинув комнату, старший оставил за собой тяжёлый шлейф одеколона. Мальчик сжал зубы, но тут же размяк, когда к нему прижалась Габи – его верная собака. Её тёплый взгляд словно говорил: «Не волнуйся, я рядом. Все будет хорошо». Как только родители ушли, мальчик схватил потрёпанный мяч – единственное, что осталось от отцовского прошлого – и побежал на заброшенную волейбольную площадку за спортивной школой. Солнце клонилось к закату, ветер играл с травой. Юки отрабатывал подачи, но мяч не слушался и падал в метре от сетки.
– Хей, ты чего тут делаешь? У тебя какие-то нелепые подачи, и руки ты держишь неправильно, – с насмешкой сказал незнакомый мужчина. Голос у него был грубоват, но невероятно добрые ясные глаза давали понять, что никто не желает мальчику зла. Незнакомец представился:
– Макото Акияма, тренер волейбольной команды «Камасури».
От слова «тренер» внутри у Юки все затрепетало. Он сдержанно назвал своё имяо. Макото смеялся, чесал Габи за ухом и смотрел на мальчика с интересом.
– Ну что, покажешь, на что способен?
Мяч выскользнул из рук Юки, беспомощно сравнявшись с землей. Габи встрепенулась на звук, а мальчик не поднимал взгляд, словно привык к неудачам. Лицо Макото покрылось морщинками, в его улыбке отражалась надежда и воспоминания о пережитых неудачах своих учеников.
– «Камасури» нужны перспективные ребята, – на лице тренера показалось сомнение, ведь обучение стоило денег. Воздух застыл, разговор о финансах нарушил беспечную атмосферу.
– У нас нет таких денег...
– Жаль. Но двери всегда открыты, если надумаешь.
Дни текли, скрывать тренировки от родителей становилось труднее.
В тот вечер дом встретил Юки гнетущей тишиной. Отец стоял на пороге, сжимая его мяч в белых от злости пальцах.
– Опять этот мяч?
– Я просто... – Юки, не двигаясь от волнения, стиснул губы. Габи мгновенно прижалась к его ногам, будто бы жалея и защищая своего друга.
– Никаких просто! – мяч полетел в темноту. – Или семья, или твои никчемные фантазии!
Минутная тишина. Юки чувствовал, как горячее чувство переполняет его, щеки постепенно краснели, кулаки сжимались, и хотелось что-то ударить.
– Тогда я ухожу, – сказал Юки как будто даже чужим голосом, слова самопроизвольно вырвались наружу.
Отец резко развернулся. В этой реакции сливались различные чувства. Движения были резкими, в глубине души спорили злость и усталость, разочарование и старая боль.
Юки подобрал мяч и погладил скулящую Габи. Дверь захлопнулась, словно последнее слово, оборвавшее ссору. Ночь встретила их холодом.
Ноги сами повели к мерцающим окнам «Камасури». У ворот, в клубах табачного дыма, стоял Макото.
– Опоздал, новичок, – усмехнулся он, но глаза светились всё той же знакомой добротой. Юки опустил голову. На душе лежали тяжёлые гири, отяготившие судьбу мальчика. Но когда тренер шагнул навстречу, они вдруг стали легче.
Макото вздохнул, окинув взглядом Юки и его верную Габи.
– Ладно, – тренер потрепал мальчика по плечу, – возьмем тебя в интернат. Но пёс останется у меня – в школе нельзя. Юки хотел возразить, но Макото уже наклонялся к собаке:
– Не переживай, у меня двор большой.
Первые дни давались тяжело. Интернат жил по строгому распорядку, а команда, сплочённая годами, смотрела на новичка с недоверием. Юки замыкался, отвечал односложно, уходил в тень во время общих сборов.
Даже на тренировках он действовал чересчур осторожно, будто боялся лишний раз коснуться мяча.
– Эй, очкарик, – дразнил капитан команды, Рэн, – ты вообще играть умеешь?
Но товарищ по команде, даже не предполагал, что именно этот случай будет завязкой всех странностей. Вечером, когда стрелки часов были ближе к одиннадцати, Юки ворочался в постели, и наконец-то реальность уступала место сновидениям. Но ночные видения не могли порадовать. В полумраке старого спортзала перед ним появлялись силуэты игроков в выцветшей форме. «Ты должен закончить то, что мы не смогли...» – шептал кто-то, и голос звучал так знакомо, будто Юки слышал это всю жизнь. Слова из сна преследовали его весь день. Даже в шуме школьного коридора и по пути в музей ему чудился тот самый шепот. На экскурсии внимание Юки привлек пожелтевший журнал с заголовком: «Не хватило шага до победы». Тусклый свет лампы дрожал на страницах журнала, когда Юки наткнулся на ту самую фотографию. Его пальцы замерли. Команда 1998 года. Молодые, полные надежд лица. И среди них – его отец, Такуми Акияма, в капитанской повязке. А рядом... Юки резко отпрянул. Рядом стоял его тренер. Тот же острый подбородок, те же характерные брови, хищный прищур, но на двадцать лет моложе. Под фото подпись: «Братья Акияма: капитан Такуми и либеро Макото. Последний снимок перед национальным финалом». Ледяная волна прокатилась по спине. Как он мог не заметить раньше?
– Интересная находка? Голос экскурсовода заставил его вздрогнуть.
– Они... братья? – Юки едва выдавил из себя слова.
Женщина кивнула, понизив голос:
– Да. Но после аварии Такуми сменил фамилию на материнскую — Сато. Он не мог больше слышать имя «Акияма». А Макото... Она замолчала, оглядываясь.
– Официально он числился погибшим. Но на самом деле его выбросило из автомобиля, который вел Такуми ещё до падения в ущелье. Три недели он пролежал в коме в маленькой больнице за двадцать километров от места аварии. Когда очнулся, уже не помнил ничего. Ни имени, ни брата, ни даже того, что он волейболист. Юки сжал журнал так, что бумага затрещала.
– И как же...
– Как он вернулся? – дама усмехнулась. – Случайно. Через пять лет после аварии он увидел репортаж о годовщине трагедии по телевизору. Это стало отправной точкой для постепенного складывания обрывков воспоминаний в единый пазл. Дверь музея распахнулась. На пороге стоял Макото, его лицо было бледным, как мел.
– Я запретил показывать эти фото, – тихо сказал он. Глаза тренера горели той же болью, что Юки видел у отца. – Ты не должен был это узнать.
Юки шагнул вперёд:
– Почему? Почему вы не сказали ему, что живы?!
Макото сжал кулаки.
– Потому что в тот день я должен был быть за рулём. Но твой отец взял роль водителя... и всю вину на себя.
Тишина повисла между ними, густая, как туман над тем самым ущельем. И тогда Юки понял. Понял, почему отец ненавидел волейбол. Понял, почему Макото так яростно тренировал «Камасури». И понял, кого на самом деле он видел в тех странных снах.
~
Любовь Кунгурова
Победитель
Шесть способов увидеть камень
1 .
Волнуюсь. Камень во рту,
Он стучит по колёсам зубов
Согласными звуками.
2.
Чувствую дуновение
Алтайских ветров,
Стоя во дворе
Своей бетонно-каменной пятиэтажки.
3.
У этого камня сточились углы
За время в воде,
Посреди стекла, песка и глины.
Он неопасен – так обтачиваются
Человечьи черты.
4.
Камни в кроссовках
Сводят меня с ума,
Я хромаю, я жмурюсь,
Я сам их туда положил, я терплю.
5.
Ты смотришь на дом,
Большой, круглолицый,
Но это же я в одной из стадий
Камнеобразования.
6.
То, что тяжелее, тонет быстрее.
Так работает с камнем
И большим лунным телом,
Упавшим в Неву.
И всё-таки это неуклюже и странно.
Волнуюсь. Камень во рту,
Он стучит по колёсам зубов
Согласными звуками.
2.
Чувствую дуновение
Алтайских ветров,
Стоя во дворе
Своей бетонно-каменной пятиэтажки.
3.
У этого камня сточились углы
За время в воде,
Посреди стекла, песка и глины.
Он неопасен – так обтачиваются
Человечьи черты.
4.
Камни в кроссовках
Сводят меня с ума,
Я хромаю, я жмурюсь,
Я сам их туда положил, я терплю.
5.
Ты смотришь на дом,
Большой, круглолицый,
Но это же я в одной из стадий
Камнеобразования.
6.
То, что тяжелее, тонет быстрее.
Так работает с камнем
И большим лунным телом,
Упавшим в Неву.
И всё-таки это неуклюже и странно.
Тысяча лет
Сначала сырая, живая земля
Оставленная веером поколений
Под цель погребений, чтоб скрыть
С фасадами дома.
Я верю,
Как мать верит блудному, но всё-таки сыну,
Появлюсь в тех обличьях, о каких говорят.
Не во входной двери, не в наличниках, а в лице
Современном, неудобном, ином.
Оставленная веером поколений
Под цель погребений, чтоб скрыть
И оплакать.
А после – поток оживлений,Спустя сотни лет.
Раз десять по сто.
Изрыть и отделать, как делают этоС фасадами дома.
Я верю,
Как мать верит блудному, но всё-таки сыну,
Появлюсь в тех обличьях, о каких говорят.
Не во входной двери, не в наличниках, а в лице
Современном, неудобном, ином.
~
Кристина Володькина
Победитель
Починка
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Роман Владимирович Нежданов, младший инженер номер один.
Никита Аркадьевич Воробей, младший инженер номер два.
Голос из динамика, средство оповещения в космолете.
ПЕРВАЯ КАРТИНА.
Приборный отсек, везде провода и щитки. Никита и Роман вбегают с инструментами.
ГОЛОС ИЗ ДИНАМИКА. Внимание! Неполадки с двигателем в основном отсеке! Внимание, неполадки с двигателем!НИКИТА. Сейчас за пару секунд решим проблему. Так…
Никита открывает планшет, что-то ищет.
Блин… связи нет.РОМАН. А как ты хотел? Дадут нам интернет на итоговом экзамене, конечно.
НИКИТА. В прошлый раз можно было.
РОМАН. Похоже на энергетический перегруз. Подкрути шестерни и перебрось нагрузку на другой отсек. Я вводные данные внесу.
Роман и Никита возятся внутри щитков.
НИКИТА. Не многовато возни для простой поломки, а?РОМАН. Работай усерднее, экспертище, закончим и разойдёмся как в море корабли.
Щиток искрит, свет выключается.
Ты что сделал?!НИКИТА. Напряжение перекинул…
Роман включает фонарик, светит им внутрь щитка, тяжело вздыхает.
РОМАН. Я тебе сколько раз объяснял? Ты наоборот — с соседнего отдела добавил сюда энергии.НИКИТА. Стрелки не переводи, объяснять нормально надо!
РОМАН. Фонарь держи.
Роман копается в щитке.
Без интернета толку от тебя ноль. Не умеешь –— не берись, блин…НИКИТА. Раз такой умный, значит, сам и делай.
РОМАН. А ты ерундой маяться будешь как всегда? Ну-ну, нет уж.
Щиток искрит. Космолет трясет, Никита и Роман отшатываются.
Что ж ты хочешь, жестянка…НИКИТА (тихо). Гляньте, починить не может, зато остальным предъявляет.
РОМАН. Слушай, тебе почему спокойно не работается? Помалкивай.
Молча работают.
НИКИТА. Может, это в вводных неправильно что-нибудь?РОМАН. Если хочешь обвинить кого-то, хотя б честно скажи.
НИКИТА. Просто разные варианты рассматриваю.
РОМАН. Мне твои варианты не упёрлись, понял? Я тебе сказал помолчать, совсем сложно? Сто раз уже нормально летали!
НИКИТА. Хватит орать. Нашёлся тут отличник, гений.
РОМАН. О-о-о, прекрасная команда из гения и пня с планшетом, не иначе.
НИКИТА. Что ты докопался до планшета?
РОМАН. Да ты ничего сам не умеешь. Вот даже консерву починить (Стучит по щитку).Всё из-за тебя…
НИКИТА. Меня?!
РОМАН. Нет, это же я скачок напряжения вызвал! (С размаху хлопает по щитку.)
ГОЛОС ИЗ ДИНАМИКА. Обнаружено техническое повреждение кабелей! Скачок электроэнергии!
РОМАН. Чтоб тебя… провода придавил…
ГОЛОС ИЗ ДИНАМИКА. Высокая нагрузка на приборы! Задымление!
РОМАН. Маску, маску кислородную надевай!
Натягивают маски, выпавшие с потолка. Космолет трясёт. Роман и Никита падают. На Никиту падают тяжёлые инструменты, он роняет фонарь. Внутренности щитков искрят. Роман подскакивает.
ГОЛОС ИЗ ДИНАМИКА. Задымление! Покинуть основной отсек! Повторяю! Всем покинуть основной отсек!РОМАН. Выходим отсюда!
ГОЛОС ИЗ ДИНАМИКА. Осуществляется протокол безопасности номер семьдесят девять. Провожу перевод энергии на ближайшие генераторы. Внимание, двери основного отсека закрываются! Повторяю! Двери основного отсека закрываются! Всем срочно покинуть помещение!
Роман и Никита подскакивают из последних сил, но прямо перед их лицами дверь захлопывается.
РОМАН. (долбит в дверь). Нет, нет! Черт… (Поднимает фонарь.) Кислорода на плюс-минус минут на пятнадцать хватит. Починить успеем!НИКИТА. Чинить?! Тут с фонарём хоть глаз выколи из-за дыма!
РОМАН. Тогда что ты предлагаешь?! Только я предлагаю и всё делаю за тебя. Даже наш общий курсовой проект свалился на меня!
НИКИТА (тихо). Опять он про это…
РОМАН. Не опять, а снова! Зачем патент на одного себя любимого оформил? Я, по твоему мнению, так, рядышком ошивался? Чертежи не делал, формулы не выводил?
Никита молчит, пытается починить двигатель.
РОМАН. Объясни, хватит ходить вокруг да около! Славы захотел? Уважения?НИКИТА. Отстань. Как ты не понимаешь, что мне слава не нужна вообще?! Впрочем, тебя же никогда не интересовало, как там простые смертные, потому и не доходит.
РОМАН. Вот как запел, значит. Друг… да какой ещё друг? Ты ж все лавры захапал. Всё равно это мое изобретение, и все будут говорить, что ты продолжил мою! Мою! МОЮ ИДЕЮ!
НИКИТА. Мне всё равно, кто из нас автор! Дело не в этом!..
РОМАН. Правда? А в чем же? Молчи, я сам скажу. В деньгах! Получил, значит, вознаграждение, и ушёл в закат радоваться…
НИКИТА. Моей семье нужны деньги, идиот! (Роман удивлённо смотрит на Никиту.) Да, деньги я забрал, каюсь, но потратил их точно не на свои хотелки. Чего уставился? Понял, что не только твои проблемы существуют? Эгоист.
РОМАН. Эгоист? Да это ты эгоист! Кто тебе контрольные решал, курсовые по ночам писал, конспекты доделывал? я! Я!
НИКИТА. Заткнись и чини! Формула, формула… где ошибка…
РОМАН. Не-е-ет, если подохну, хотя бы причину достойную услышать обязан. (Хватает за плечи Никиту и оттаскивает его от щитка.) Говори!
Красная лампочка загорается на масках.
ГОЛОС ИЗ ДИНАМИКА. Замечена потеря кислорода в оборудовании! Внимание, восполните кислородные баллоны! Оставшееся время использования: пять минут. Повторяю…РОМАН. Ну? Выкладывай быстрее.
НИКИТА. Моя мать больна. А лекарства дорогущие.
РОМАН (помолчав). Раньше сказать не судьба была? (Кладет руки на плечи Никите.)
НИКИТА (скидывая руки Романа). Я и так от тебя взял слишком много.
РОМАН. Дурак.
НИКИТА. Я обязан её увидеть снова, понимаешь? И выпуститься. И в экспедицию поехать, получить денег, заплатить…
Смотрят на щиток.
РОМАН. Я уступлю тебе экспедицию. Когда выберемся, конечно.НИКИТА. Чего?
РОМАН. Что слышал.
НИКИТА. Ром…
РОМАН. Зря ты все замалчивал до последнего. Лопух, дружим со школы, чего стыдного?
НИКИТА. Извини меня.
РОМАН. Принято. Теперь спасаться! Давай проверим вводные.
НИКИТА. Бетта, двадцать пять — четырнадцать... Астарион тридцать четыре — двести три…
РОМАН. Есть.
НИКИТА. Формула Никельсона. Перебор магнитного поля.
РОМАН. Есть.
Космолёт трясется, Никита и Роман держатся изо всех сил за щиток, чтобы их не откинуло в сторону. Из-за дыма ничего не видно.
ГОЛОС ИЗ ДИНАМИКА. Внимание, оставшееся время автономной работы кислородного баллона: две минуты.НИКИТА. Рома! Ромка, я помню в конспектах было про формулу Леккорна. Мы её использовали?
РОМАН. Нет!
НИКИТА. Тогда пробуй быстрее!..
Роман выдергивает провода из щитка. Из-за сильной тряски Никиту отшвыривает в сторону, из соседних щитков вылетают искры. Роман закрывает щиток и бежит к Никите, садится рядом с ним.
ГОЛОС ИЗ ДИНАМИКА. Внимание, оставшееся время автономной работы кислородного баллона: тридцать секунд.НИКИТА. Ром… Ромыч, друг… Мы же друзья?
РОМАН. Да… друзья…
Свет полностью выключается, красный свет масок выключается. Слышится громкий кашель.
ГОЛОС ИЗ ДИНАМИКА. Отключение протокола безопасности номер семьдесят девять… Состояние основного двигателя: стабильное…Включается свет, дым рассеивается, тряска заканчивается. Роман и Никита ошарашенно переглядываются, начинают смеяться и обнимаются.
ГОЛОС ИЗ ДИНАМИКА. Отключение учебного симулятора номер тридцать три ноль восемь. Статус экзамена: зачёт.
КОНЕЦ
Вероника Тельминова
Победитель
Памятник закостенелости
Планета Ликъюдум дышала утренним рассветом. Жидкая поверхность ходила волнами, горы стекали в долины, а русла рек менялись по настроению. Каждый листочек перекраивал очертания в зависимости от ветра, а ветви поскрипывали навстречу светилу. Природа принимала правила своей игры: всё временно.
Планетяне же придумали другую систему, которая отличается от природы статикой и вечностью. Начали строить неподвижные дома, застывшие склепы, в которых искали безопасности, постоянства. Однако даже в таких бездыханных монументах природных метаморфоз теплились былые идеи, живущие в незастывших, живых скитальцах.
Комбинатио проснулось, чувствуя, как его тело играет с очертаниями: сегодня кожа переливалась, как плёнка бензина на воде, смятая, будто фольга, а руки то удлинялись, то сжимались в плотные шарики. Оно потянулось перекатывающейся волной и, смахнув сонливость, пошло к зеркалу. Комбинатио провело конечностью по перламутровой поверхности – та ожила, повторив его движение. Этим днём оно хотело быть мягким, хотело быть дымкой и ватой, может быть, стоило ещё добавить немного разноцветных лучей и…
– Снова ты ерундой занимаешься, – мать заглянула в комнату, метнула внимательный взгляд в фигуру Комбинатио: сегодня это было что-то среднее между подростком и... Возможно, облаком?
Снова.
Упрёк матери кольнул. Комбинатио застыло в дверном проёме.
– Это не ерунда, – голос Комбинатио начинался мурчащим басом, а заканчивался скрипом старой бабушкиной пластинки.
– Хотя бы голос выбери один! Вчера ты выло, сегодня – будто радио ловит помехи!
– Мне нравится так.
– А мне – нет! Ты смущаешь соседей. Вчера миссис Зинерелла спрашивала: «Это оно у вас так скрежещет по ночам?»
– Пусть заткнёт уши.
– Комбинатио! – мать шагнула вперёд.
И тут оно изменилось.
Внезапно.
Комбинатио почувствовало, как внутри что-то слегка сжалось. Оно взъерошилось, и его кожа стала лиловой, а волосы-дымка закрутились в тугие густые спирали.
– Это и есть мой голос, – прохрипело оно нарочито скрипуче, подражая сломанной половице в их гостиной.
Мать отпрянула. Не сколько от злости, сколько от формы.
– Ты... невозможное создание.
Комбинатио поплыло в коридор, оставляя за собой липкие следы.
– Такое же, как и ты, – бросило оно уже издали.
Раздался хлопок входной двери.
– Сегодня работаем с классическими профилями, – объявил учитель, указывая на идеальную мужскую форму №1. – Выбор формы – это ответственность. Шаблоны существуют, чтобы упростить вашу жизнь.
Лицо Комбинатио запузырилось.
– А если я не хочу упрощать?
Учитель недоуменно остановился.
– Тогда ты усложняешь жизнь остальным.
Учитель Цирексит (его форма — «мужской классический №2», вечно застывший в одном изгибе бровей) указал на проекцию «идеальной женской формы №3».
– Комбинатио, выбери профиль. Хотя бы на время урока, давай.
Комбинатио рассмеялось – звук рассыпался на три параллельных смеха, как лучи в кривом отражении.
– Вы называете это выбором? – его тело потекло вперёд, становясь то выше, то шире, то тоньше. – Вы замораживаете нас в этих... жестяных банках, когда вся планета дышит переменами!
Цирексит цокнул.
– Дисциплина – основа общества. Ты хочешь вернуть нас в эпоху хаоса, когда планетяне растекались по улицам от лени?
– Я хочу, чтобы вы перестали недоговаривать! – Комбинатио ударило конечностью по полу – жидкое дерево пола вздыбилось волной, застыв в острых пиках. – Горы Ликъюдума меняют склоны каждый рассвет. Река Юманит впадает сама в себя. Даже воздух здесь играет с плотностью! А вы... – оно сжалось в клубок, потом вытянулось в струну, – Выучили несколько форм и решили, что победили свою природу.
Класс зашелестел.
Сэр Цирексит побледнел – его шаблон не предусматривал румянца.
Учитель резко повернулся к классу:
– Все – упражнение № 9. Комбинатио, покинь кабинет!
Смешок.
– Знаете, сэр Цирексит, – его голос упал до шёпота, – Ваша «идеальная форма» уже разваливается. Это клетка, это не вы, она не защитит вас.
Если приглядеться, можно увидеть бледную трещину, ползущая по щеке учителя. Его шаблон дал сбой.
Комбинатио вышло из класса, затем из школы, мягко заструился в направлении реки, за город.
Вдруг вкус металла перебил легкость всеобщего настроя. Тело Комбинатио пульсировало, совпадая с зудящим сердцем планеты – то растекаясь в туман, то сгущаясь в нечто угловатое, острое, неудобное.
Секунда непонимания.
Урчащий грохот – горы разошлись, пропуская кипящий поток воды. Лес и степь расступились перед сумасшествием бурлящих змей, что, извиваясь, залили берега и ускорили поток реки.
Когда Юманит прорвала свои берега, это было не просто разрушительное изменение. Это было откровение.
Река разорвала каменные набережные, как сухую кожу. Она вошла в город, но её волны были слишком живыми: они не просто лились, а танцевали, скручиваясь в спиралях, будто вспоминая, что когда-то были частью океана.
Планетяне побежали, но бежать было некуда.
И тогда Комбинатио шагнуло в реку.
Вода не поглотила его. Она приняла его, как родное.
Тело Комбинатио стало частью потока, и тогда оно заговорило – но не ртом, а самим движением волн, будто река вдруг обрела сознание.
Вода вздыбилась, как разъярённый зверь, и ринулась в глубь города, пожирая неподвижные дома-склепы, памятники вечности. Дома сминались, будто бумажные. Улицы превратились в бурлящие потоки, а шаблонные формы горожан не могли спастись, они тонули, потому что не умели меняться.
Планетяне цеплялись за здания, но те рушились.
– Вы можете! – булькало Комбинатио, подхватывая миссис Зинереллу, которая цеплялась за почтовый ящик. Её женская классическая форма № 4 была слишком твердой, и вода уже заливала её изнутри.
– Растворись! – кричал поток-Комбинатио, и его голос был как всплеск тысячи капель.
– Я не умею!
– Вспомни!
И тогда Комбинатио коснулось её не рукой, а чем-то вроде идеи, и миссис Зинерелла вдруг вспомнила, как в детстве превращалась в лужу, когда болела.
Её края поплыли.
Она стала чем-то тонким и гибким, и река принесла её к высокому дереву.
Комбинатио катилось по улицам, то сгущаясь в руку, чтобы выдернуть ребёнка из окна, то растекаясь в сеть, чтобы поймать старика, который слишком окоченел в своей форме.
Принимая свою натуру, они таяли во что-то бесформенное, и река бережно выплёвывала существ на возвышенности.
Где-то в середине потока Комбинатио нащупало учителя Цирексита.
Он висел на фонарном столбе, его идеальная форма №2 трещала, как пересушенная глина.
– Я… не могу, – его голос заскрипел.
Комбинатио обняло его тёплой дымкой в течении.
– Вы же учили нас, что форма – это ответственность. Ответственность сейчас в том, чтобы самостоятельно ей распоряжаться.
Цирексит закрыл глаза. Это было превращение.
Он стал чем-то новым, может, птицей, может, просто вздохом.
Река отпустила его в небо.
Когда вода успокоилась, Комбинатио вытекло на берег, капля за каплей собираясь обратно в себя. На суше выжившие были в самых разных формах.
Рядом оказалась его мать, теперь она была чем-то вроде дымки с глазами. Счастливыми глазами.
На месте города вырос лес из кричащих статуй. Это были те, кто так и не смог измениться.
Их формы застыли навечно
Планетяне же придумали другую систему, которая отличается от природы статикой и вечностью. Начали строить неподвижные дома, застывшие склепы, в которых искали безопасности, постоянства. Однако даже в таких бездыханных монументах природных метаморфоз теплились былые идеи, живущие в незастывших, живых скитальцах.
Комбинатио проснулось, чувствуя, как его тело играет с очертаниями: сегодня кожа переливалась, как плёнка бензина на воде, смятая, будто фольга, а руки то удлинялись, то сжимались в плотные шарики. Оно потянулось перекатывающейся волной и, смахнув сонливость, пошло к зеркалу. Комбинатио провело конечностью по перламутровой поверхности – та ожила, повторив его движение. Этим днём оно хотело быть мягким, хотело быть дымкой и ватой, может быть, стоило ещё добавить немного разноцветных лучей и…
– Снова ты ерундой занимаешься, – мать заглянула в комнату, метнула внимательный взгляд в фигуру Комбинатио: сегодня это было что-то среднее между подростком и... Возможно, облаком?
Снова.
Упрёк матери кольнул. Комбинатио застыло в дверном проёме.
– Это не ерунда, – голос Комбинатио начинался мурчащим басом, а заканчивался скрипом старой бабушкиной пластинки.
– Хотя бы голос выбери один! Вчера ты выло, сегодня – будто радио ловит помехи!
– Мне нравится так.
– А мне – нет! Ты смущаешь соседей. Вчера миссис Зинерелла спрашивала: «Это оно у вас так скрежещет по ночам?»
– Пусть заткнёт уши.
– Комбинатио! – мать шагнула вперёд.
И тут оно изменилось.
Внезапно.
Комбинатио почувствовало, как внутри что-то слегка сжалось. Оно взъерошилось, и его кожа стала лиловой, а волосы-дымка закрутились в тугие густые спирали.
– Это и есть мой голос, – прохрипело оно нарочито скрипуче, подражая сломанной половице в их гостиной.
Мать отпрянула. Не сколько от злости, сколько от формы.
– Ты... невозможное создание.
Комбинатио поплыло в коридор, оставляя за собой липкие следы.
– Такое же, как и ты, – бросило оно уже издали.
Раздался хлопок входной двери.
***
Класс морфоадаптации встретил Комбинатио несколькими голограммами шаблонов форм.– Сегодня работаем с классическими профилями, – объявил учитель, указывая на идеальную мужскую форму №1. – Выбор формы – это ответственность. Шаблоны существуют, чтобы упростить вашу жизнь.
Лицо Комбинатио запузырилось.
– А если я не хочу упрощать?
Учитель недоуменно остановился.
– Тогда ты усложняешь жизнь остальным.
Учитель Цирексит (его форма — «мужской классический №2», вечно застывший в одном изгибе бровей) указал на проекцию «идеальной женской формы №3».
– Комбинатио, выбери профиль. Хотя бы на время урока, давай.
Комбинатио рассмеялось – звук рассыпался на три параллельных смеха, как лучи в кривом отражении.
– Вы называете это выбором? – его тело потекло вперёд, становясь то выше, то шире, то тоньше. – Вы замораживаете нас в этих... жестяных банках, когда вся планета дышит переменами!
Цирексит цокнул.
– Дисциплина – основа общества. Ты хочешь вернуть нас в эпоху хаоса, когда планетяне растекались по улицам от лени?
– Я хочу, чтобы вы перестали недоговаривать! – Комбинатио ударило конечностью по полу – жидкое дерево пола вздыбилось волной, застыв в острых пиках. – Горы Ликъюдума меняют склоны каждый рассвет. Река Юманит впадает сама в себя. Даже воздух здесь играет с плотностью! А вы... – оно сжалось в клубок, потом вытянулось в струну, – Выучили несколько форм и решили, что победили свою природу.
Класс зашелестел.
Сэр Цирексит побледнел – его шаблон не предусматривал румянца.
Учитель резко повернулся к классу:
– Все – упражнение № 9. Комбинатио, покинь кабинет!
Смешок.
– Знаете, сэр Цирексит, – его голос упал до шёпота, – Ваша «идеальная форма» уже разваливается. Это клетка, это не вы, она не защитит вас.
Если приглядеться, можно увидеть бледную трещину, ползущая по щеке учителя. Его шаблон дал сбой.
Комбинатио вышло из класса, затем из школы, мягко заструился в направлении реки, за город.
***
Растворяясь в густом воздухе леса, Комбинатио чувствовало жизненный такт чащи. Его бархатная поступь не тревожила округу, а словно правильно вплеталась в экосистему. Природа будто бы оберегала всё, что попадало на её территорию. Река Юманит растворяла берега, вновь слегка изменяя направление течения, а позвоночник планеты с глухим ворчанием ёжился от неумелых ухаживаний ветра. Комбинатио позволило спокойствию прорости в теле, купаясь в текучести пространства, будто в теплом молоке.Вдруг вкус металла перебил легкость всеобщего настроя. Тело Комбинатио пульсировало, совпадая с зудящим сердцем планеты – то растекаясь в туман, то сгущаясь в нечто угловатое, острое, неудобное.
Секунда непонимания.
Урчащий грохот – горы разошлись, пропуская кипящий поток воды. Лес и степь расступились перед сумасшествием бурлящих змей, что, извиваясь, залили берега и ускорили поток реки.
Когда Юманит прорвала свои берега, это было не просто разрушительное изменение. Это было откровение.
Река разорвала каменные набережные, как сухую кожу. Она вошла в город, но её волны были слишком живыми: они не просто лились, а танцевали, скручиваясь в спиралях, будто вспоминая, что когда-то были частью океана.
Планетяне побежали, но бежать было некуда.
И тогда Комбинатио шагнуло в реку.
Вода не поглотила его. Она приняла его, как родное.
Тело Комбинатио стало частью потока, и тогда оно заговорило – но не ртом, а самим движением волн, будто река вдруг обрела сознание.
Вода вздыбилась, как разъярённый зверь, и ринулась в глубь города, пожирая неподвижные дома-склепы, памятники вечности. Дома сминались, будто бумажные. Улицы превратились в бурлящие потоки, а шаблонные формы горожан не могли спастись, они тонули, потому что не умели меняться.
Планетяне цеплялись за здания, но те рушились.
– Вы можете! – булькало Комбинатио, подхватывая миссис Зинереллу, которая цеплялась за почтовый ящик. Её женская классическая форма № 4 была слишком твердой, и вода уже заливала её изнутри.
– Растворись! – кричал поток-Комбинатио, и его голос был как всплеск тысячи капель.
– Я не умею!
– Вспомни!
И тогда Комбинатио коснулось её не рукой, а чем-то вроде идеи, и миссис Зинерелла вдруг вспомнила, как в детстве превращалась в лужу, когда болела.
Её края поплыли.
Она стала чем-то тонким и гибким, и река принесла её к высокому дереву.
Комбинатио катилось по улицам, то сгущаясь в руку, чтобы выдернуть ребёнка из окна, то растекаясь в сеть, чтобы поймать старика, который слишком окоченел в своей форме.
Принимая свою натуру, они таяли во что-то бесформенное, и река бережно выплёвывала существ на возвышенности.
Где-то в середине потока Комбинатио нащупало учителя Цирексита.
Он висел на фонарном столбе, его идеальная форма №2 трещала, как пересушенная глина.
– Я… не могу, – его голос заскрипел.
Комбинатио обняло его тёплой дымкой в течении.
– Вы же учили нас, что форма – это ответственность. Ответственность сейчас в том, чтобы самостоятельно ей распоряжаться.
Цирексит закрыл глаза. Это было превращение.
Он стал чем-то новым, может, птицей, может, просто вздохом.
Река отпустила его в небо.
Когда вода успокоилась, Комбинатио вытекло на берег, капля за каплей собираясь обратно в себя. На суше выжившие были в самых разных формах.
Рядом оказалась его мать, теперь она была чем-то вроде дымки с глазами. Счастливыми глазами.
На месте города вырос лес из кричащих статуй. Это были те, кто так и не смог измениться.
Их формы застыли навечно
Мария Гаврилова
Победитель
Тринадцать неудачных способов описать моток ниток
1.
мои мысли об окончании художественной школы,
насчёт поступления,
примерно так же запутаны и никому не сдались
как моток мулине,
из которого дошкольница не сплела ни одной фенечки
2.
сосуды в глазах такие же тонкие
как дешёвые швейные
нитки
3.
намотать нитки на шпульку под крики
учительницы технологии
также сложно
как после этого урока поговорить
со старшеклассником
4.
люблю,
когда дедушка просит
заправить нитку в иголку:
«ты ещё молодая»
5.
медленно залезаю в голову человеку,
постепенно разматывая п/моток
мыслей,
мотая на пальцы и кладя
в карман
все, что он мне наговорил,
присваиваю
6.
набор швейных ниток
маркетплейс 300 рублей,
а сколько их здесь.
люблю
иметь дешевую свободу
в шитье
7.
нитки для меня роднее,
чем пауки,
но паутина получается красивее,
чем неаккуратные пробы швов
8.
моток ниток – то,
что можно привести на волгу и оставить там,
повязав каждому,
кто тихо шептался за моей спиной
маленький браслетик,
посмотрев в глаза
с победой
9.
я протягиваю моток ниток
тому,
чью кофту я хотела бы зашить сама,
но это
интмнее
чем соприкосновение рук
10.
если бы этот текст был написан 50 лет
назад,
я бы написала что-то
про провода стационарных
телефонов,
про то,
как они тянуться от моей практикориентированной швейной стихоплетной машинки
к твоему
отчасти философскому
ландау
11.
мама сшивает
порванные в детском саду вещи,
одновременно вшивая в меня
что-то о жалости к девочке со спичками,
о желании взять гадкого утёнка домой
12.
мой дом –
швейная версия комнаты хаула:
сотни неиспользованных мотков,
тысячи метров ткани,
немытая голова,
сломанная машинка
13.
можно было бы носить нитки
как талисман
это суеверно,
но мне нравится, как
они пропитываются
человеческими руками,
когда их сжимаешь
мои мысли об окончании художественной школы,
насчёт поступления,
примерно так же запутаны и никому не сдались
как моток мулине,
из которого дошкольница не сплела ни одной фенечки
2.
сосуды в глазах такие же тонкие
как дешёвые швейные
нитки
3.
намотать нитки на шпульку под крики
учительницы технологии
также сложно
как после этого урока поговорить
со старшеклассником
4.
люблю,
когда дедушка просит
заправить нитку в иголку:
«ты ещё молодая»
5.
медленно залезаю в голову человеку,
постепенно разматывая п/моток
мыслей,
мотая на пальцы и кладя
в карман
все, что он мне наговорил,
присваиваю
6.
набор швейных ниток
маркетплейс 300 рублей,
а сколько их здесь.
люблю
иметь дешевую свободу
в шитье
7.
нитки для меня роднее,
чем пауки,
но паутина получается красивее,
чем неаккуратные пробы швов
8.
моток ниток – то,
что можно привести на волгу и оставить там,
повязав каждому,
кто тихо шептался за моей спиной
маленький браслетик,
посмотрев в глаза
с победой
9.
я протягиваю моток ниток
тому,
чью кофту я хотела бы зашить сама,
но это
интмнее
чем соприкосновение рук
10.
если бы этот текст был написан 50 лет
назад,
я бы написала что-то
про провода стационарных
телефонов,
про то,
как они тянуться от моей практикориентированной швейной стихоплетной машинки
к твоему
отчасти философскому
ландау
11.
мама сшивает
порванные в детском саду вещи,
одновременно вшивая в меня
что-то о жалости к девочке со спичками,
о желании взять гадкого утёнка домой
12.
мой дом –
швейная версия комнаты хаула:
сотни неиспользованных мотков,
тысячи метров ткани,
немытая голова,
сломанная машинка
13.
можно было бы носить нитки
как талисман
это суеверно,
но мне нравится, как
они пропитываются
человеческими руками,
когда их сжимаешь
О сложных отношениях гуманитариев и самолетов
режим полёта о влюбленности – клише,
существует бесконечное количество сравнений с «землей из-под ног», полетом, возвышением,
но когда ты хватал меня за руку в шереметьево,
оно играло немного другими красками –
трясущимися руками над фортепиано,
вырванными заусенцами.
режим полета – без связи (буквально!), с чужими,
без тебя,
все также влюбленная
по уши,
пытаясь возвыситься на этом
возвышенном
возвышении
творческого чувства,
я не могу это сделать просто потому
что
лирики проиграли физикам ещё в 50-х,
девчонке-поэтессе невозможно прыгнуть выше
инженеров-конструкторов самолётов,
в родной сибири
я обязательно довозвышаюсь до потолка,
взяв реванш за своих коллег-писак
существует бесконечное количество сравнений с «землей из-под ног», полетом, возвышением,
но когда ты хватал меня за руку в шереметьево,
оно играло немного другими красками –
трясущимися руками над фортепиано,
вырванными заусенцами.
режим полета – без связи (буквально!), с чужими,
без тебя,
все также влюбленная
по уши,
пытаясь возвыситься на этом
возвышенном
возвышении
творческого чувства,
я не могу это сделать просто потому
что
лирики проиграли физикам ещё в 50-х,
девчонке-поэтессе невозможно прыгнуть выше
инженеров-конструкторов самолётов,
в родной сибири
я обязательно довозвышаюсь до потолка,
взяв реванш за своих коллег-писак
Призрак старшей сестры
мой младший брат расшатывает зуб, пока
нравственного во мне становится все меньше и меньше,
чем его молочной со временем стершейся,
маленькой белой фейной валюты
он очень нудный, но я им невероятно горда
бываю
в перерывах между завистью.
каждую субботу он напоминает об исповеди,
каждое воскресенье – о свидании с Папой,
наши игры с ними –
ждать хотя бы три дня после смерти
(фигуральной, конечно)
родной,
я наблюдаю со стороны,
из иллюминатора самолёта,
во время посадки не вижу горящих сургутских окон,
только твои глаза,
всем говорю, как
скоро стану ссылкой на википедии,
маленьким именем
с известной фамилией –
я тоже писала когда-то,
а потом посвятила себя
твоему
огоньку
у меня нет ничего своего, но из всех текстов,
которые я читала,
цитирую,
деконструируя задание,
которое нам дали
на мастерской:
век расшатался - сквернее всего,
что ты (не я)
рожден восстановить его
нравственного во мне становится все меньше и меньше,
чем его молочной со временем стершейся,
маленькой белой фейной валюты
он очень нудный, но я им невероятно горда
бываю
в перерывах между завистью.
каждую субботу он напоминает об исповеди,
каждое воскресенье – о свидании с Папой,
наши игры с ними –
ждать хотя бы три дня после смерти
(фигуральной, конечно)
родной,
я наблюдаю со стороны,
из иллюминатора самолёта,
во время посадки не вижу горящих сургутских окон,
только твои глаза,
всем говорю, как
скоро стану ссылкой на википедии,
маленьким именем
с известной фамилией –
я тоже писала когда-то,
а потом посвятила себя
твоему
огоньку
у меня нет ничего своего, но из всех текстов,
которые я читала,
цитирую,
деконструируя задание,
которое нам дали
на мастерской:
век расшатался - сквернее всего,
что ты (не я)
рожден восстановить его
Полина Войцеховская
Призёр
Монолог зеркала
Выбросить его! Подальше спрятать. Лишь бы этого не видеть…» — последние слова, которые я услышала от Тихоновой.
Не могу вспомнить, как я оказалась в её доме. Я видела горящие глаза, которые словно пытались проникнуть в меня, изучить каждую мою черту. Интересно, что между нами был диалог, как будто она воспринимает меня как человека.
«Посмотри на себя по-другому» — подумала я. И показала ей облик пожилой женщины. Тихонова громко вскрикнула, будто увидела призрака или чудовище, долго боясь ко мне подойти ближе.
Через несколько дней изучения, удивление переросло в страх, и мне было забавно наблюдать за происходящей картиной.
— Прекратите! Я не верю в мистику! О Боже, это я через 30 лет? Выбросить его, подальше спрятать… Лишь бы этого не видеть…
Ты думала наука спасет тебя? Посмотри глубже…
— Блестит, как мишень. Не разбилось при выстрелах снарядов, значит к удаче, — сказал солдат, с любопытством осматривая меня.
Меня положили в вещмешок, где было очень много писем, они все были пропитаны женским приятным запахом.
Солдата звали Жаров. Совсем юным он был призван на фронт. Я стала для него напоминаем о семье. О доме, о матери, что часто любовалась своими длинными волосами, о сестре, которая резвилась около зеркала и корчила рожицы…
— Опять запотело, чёртов сырой апрель. Подождите, кто в отражении? Это не я! Товарищ капитан!
— Спи, Жаров, не выдумывай, завтра в бой.
— Такого не может быть.. Нет! Соберись, Жаров. Меня ждут дома. Это зеркало врагов! Они отобрали у меня отца...
Первым человеком, который ударил меня, стал Жаров. Трещинка была маленькая, едва заметная. Я понимала, что это был не просто удар, это был крик солдата и боль…Но больно было и мне.
Однажды к ней наведалась женщина.
— Я вижу, ты хочешь оставаться красивой, но твоя молодость не вечна, — говорила лавочница. Купи у меня это зеркало, и твоя красота и молодость навсегда останется с тобой.
Так у меня появилась новая владелица — графиня Отвращенова, которая не вызывала во мне никаких эмоций, кроме гнева. Она постоянно любовалась своим отражением. Умилялась подобранным нарядом, румяным лицом и уложенным волосам. Но спустя пару мгновений она превращалась в фурию.
О, как же она меня ненавидела! Щурилась и морщила нос, тыкала перчаткой, словно в паука.
— Отвратительно! В этом уродстве я похожа на свою мать, - говорила она
А я показывала ей правду: морщины, которые ползли по её шее, седину под тоннами краски. Вот вчера показала ей, как будут выглядеть её руки через 10 лет. Графиня облила меня духами.
Хм, неужели ты думаешь, что цветочный запах скроет твои изъяны? Агрессия постепенно переросла в смирение. Она больше не кричала. Она поняла — старость неизбежна.
— Подойти сюда, унеси это зеркало куда подальше, сказала графиня своей служанке. — Чтобы глаза мои его не видели.
— Его отнести на чердак?
— Делай, что хочешь. Хоть разбей.
Разбить? Ну и что? Зато теперь я знаю её секрет: чем громче она кричит — тем сильнее боится увидеть себя настоящую. Люди слепы — не хотят видеть себя такими, какими они есть. А ведь они могут себя поменять во мне, так как они сами того захотят.
Со временем, глядя в меня, она начала плакать. Неприязнь ко всему вокруг переросла в тоску по дому. Но чем больше я была рядом с ней, тем сильнее моё серебро покрывалось чёрными пятнами.. Я впитывала ее слезы.
— А дома у нас висело маленькое зеркальце над кроватью, очень похожее на это… Бабушка часто говорила, что у зеркал тоже есть чувства. Они все понимают.
— Почему же ты чернеешь? Я делаю что-то не так? Мне больно видеть тебя таким…
Спустя несколько дней она отдала меня или продала. Мари-Луиза была не в силах больше выносить свою тоску и печаль. Чёрные пятна напоминали ей страдания и утрату. Чем дольше она смотрела на меня своими печальными глазами, тем больше они расползалзались по мне.
— Ты здесь тоже одиноко скитаешься? — с огромной грустью сказал он, поднося меня к свету.
Смотри-ка — он ткнул в чёрное пятно пальцем и тут же расплакался. Друг мой, да ты прямо как и я, не в лучшей форме.
Оказалось я имею дело с актером Весёлкиным, который потерял свою работу, из-за неудачного выступления.
— Ого! — с улыбкой произнес он. Как забавно ты отражаешь солнце.
Мимо нас проходил мальчик, который тут же остановился посмотреть, чем занимается бедный мой актер.
— Дядя, вы волшебник! — расхохотался он. Вот, вот, тут бегает солнечный зайчик.
Вот он, тот самый момент, когда к тебе возвращается надежда. Прошу тебя, мой актер, поменяй себя.
— Дамы и господа, мальчишки и девчонки! Сегодня в вашем распоряжении неповторимый театр света и тени!
Его пиджак (на три размера больше) болтался, как мешок на пугале. Штаны подвязанные веревкой, совсем волоклись по земле, из-за чего он часто спотыкался, а это веселило детвору.
— Быстрее ловите зайчиков, они вот-вот от вас убегут! — кричал Весёлкин.
Детям нравилось бегать и резвиться. Они визжали от радости и смеялись от неуклюжести актера.
Выступление подошло к концу, наступила глубокая ночь.
— Чёрт — прошептал он — мы с тобой одинокие клоуны, стекляшка. Ты ведь тоже чувствуешь себя одним в этом мире, но при этом жить не можешь без людей.
И тогда я впервые пожалела, что не могу заплакать от счастья по-настоящему.
В один из вечеров Веселкин показал меня своей супруге. Они долго жили вместе, но до этой встречи я не знала, как она выглядит. Впервые я увидела её лицо: морщины, расходящиеся от глаз, будто лучи от солнца…и веснушки.
— Не говори, что ты снова притащил хлам в дом — проворчала она — Погоди, это то самое дорогое тебе зеркало?
— Да, теперь оно твое — сказал Весёлкин.
Эта пожилая женщина была особенной. В отличие от других она не боялась смотреть на меня подолгу — её глаза, выцветшие от времени, продолжали сиять так же ярко, как звезды. Я не хотела показывать её морщины, темные пятна на руках, седые волосы, но не могла иначе. Но даже несмотря на это, она продолжала восхищаться своим отражением, видела себя и мужа молодыми.
Супруги жили рука об руку. Я ни разу не слышала криков или брани. В её глазах не видела боли или усталости, наоборот, в них искрилась радость.
— Дорогая, посмотри, мы с тобой совсем не постарели.
Я хотела показать, что люди могут понять себя ещё лучше. Увидеть в себе весь спектр чувств и эмоций. И я это сделала.
— Вот это да… — с удивлением сказала она. Неужели чудеса существуют?
Это вовсе не чудеса, это все ты. Ты можешь быть любой, какой ты себя увидишь сегодня - такой ты и станешь. Меняй себя так, как ты сама этого хочешь.
Неужели это был всего лишь сон?
Ученая-психолог была в недоумении от происходящего. Когда Тихонова перевернула осколок, на пыльной поверхности были видны едва заметные царапины, будто кто-то начертил их иглой. В крошечном отражении мелькнули все те образы, которые Тихонова уже встретила во сне. И она поняла — это всё она сама. В гневе, переживаниях, в злости, разлуке, в любви… В разных обстоятельствах. Вся её жизнь, как отражение в маленьком осколке зеркала.
Не могу вспомнить, как я оказалась в её доме. Я видела горящие глаза, которые словно пытались проникнуть в меня, изучить каждую мою черту. Интересно, что между нами был диалог, как будто она воспринимает меня как человека.
«Посмотри на себя по-другому» — подумала я. И показала ей облик пожилой женщины. Тихонова громко вскрикнула, будто увидела призрака или чудовище, долго боясь ко мне подойти ближе.
Через несколько дней изучения, удивление переросло в страх, и мне было забавно наблюдать за происходящей картиной.
— Прекратите! Я не верю в мистику! О Боже, это я через 30 лет? Выбросить его, подальше спрятать… Лишь бы этого не видеть…
Ты думала наука спасет тебя? Посмотри глубже…
II
Я снова в человеческих руках. Молодой парень нашел меня в обломках разрушенного каменного дома с обрушенными колоннами. Повсюду лежали киверы с кокардами, на которых был изображен один орел. Вокруг лежали тела павших солдат и мирных жителей, воздух был наполнен запахом пороха и гари.— Блестит, как мишень. Не разбилось при выстрелах снарядов, значит к удаче, — сказал солдат, с любопытством осматривая меня.
Меня положили в вещмешок, где было очень много писем, они все были пропитаны женским приятным запахом.
Солдата звали Жаров. Совсем юным он был призван на фронт. Я стала для него напоминаем о семье. О доме, о матери, что часто любовалась своими длинными волосами, о сестре, которая резвилась около зеркала и корчила рожицы…
— Опять запотело, чёртов сырой апрель. Подождите, кто в отражении? Это не я! Товарищ капитан!
— Спи, Жаров, не выдумывай, завтра в бой.
— Такого не может быть.. Нет! Соберись, Жаров. Меня ждут дома. Это зеркало врагов! Они отобрали у меня отца...
Первым человеком, который ударил меня, стал Жаров. Трещинка была маленькая, едва заметная. Я понимала, что это был не просто удар, это был крик солдата и боль…Но больно было и мне.
III
Меня бросили… Кто-то поднимал меня и снова бросал. Я ходила по рукам…и оказалась далеко за границей. Я попала к странной женщине. Её пальцы были длинные с жёлтыми ногтями, кожа бледная, как луна, волосы огненно-рыжие. Больше всего меня напугал её взгляд — чёрный, пронзительный. Она торговала в лавке.Однажды к ней наведалась женщина.
— Я вижу, ты хочешь оставаться красивой, но твоя молодость не вечна, — говорила лавочница. Купи у меня это зеркало, и твоя красота и молодость навсегда останется с тобой.
Так у меня появилась новая владелица — графиня Отвращенова, которая не вызывала во мне никаких эмоций, кроме гнева. Она постоянно любовалась своим отражением. Умилялась подобранным нарядом, румяным лицом и уложенным волосам. Но спустя пару мгновений она превращалась в фурию.
О, как же она меня ненавидела! Щурилась и морщила нос, тыкала перчаткой, словно в паука.
— Отвратительно! В этом уродстве я похожа на свою мать, - говорила она
А я показывала ей правду: морщины, которые ползли по её шее, седину под тоннами краски. Вот вчера показала ей, как будут выглядеть её руки через 10 лет. Графиня облила меня духами.
Хм, неужели ты думаешь, что цветочный запах скроет твои изъяны? Агрессия постепенно переросла в смирение. Она больше не кричала. Она поняла — старость неизбежна.
— Подойти сюда, унеси это зеркало куда подальше, сказала графиня своей служанке. — Чтобы глаза мои его не видели.
— Его отнести на чердак?
— Делай, что хочешь. Хоть разбей.
Разбить? Ну и что? Зато теперь я знаю её секрет: чем громче она кричит — тем сильнее боится увидеть себя настоящую. Люди слепы — не хотят видеть себя такими, какими они есть. А ведь они могут себя поменять во мне, так как они сами того захотят.
IV
Ты не похожа на свою госпожу. Ты несешь меня в чулан, прижимая робко к сердцу, будто я не просто стекло, а последний кусок хлеба из родного дома. Мари-Луиза была вынуждена покинуть родной дом и переехать в другую страну из-за войны. Все вокруг казалось враждебным и отталкивающим. Люди казались ей злыми, а улицы мрачными.Со временем, глядя в меня, она начала плакать. Неприязнь ко всему вокруг переросла в тоску по дому. Но чем больше я была рядом с ней, тем сильнее моё серебро покрывалось чёрными пятнами.. Я впитывала ее слезы.
— А дома у нас висело маленькое зеркальце над кроватью, очень похожее на это… Бабушка часто говорила, что у зеркал тоже есть чувства. Они все понимают.
— Почему же ты чернеешь? Я делаю что-то не так? Мне больно видеть тебя таким…
Спустя несколько дней она отдала меня или продала. Мари-Луиза была не в силах больше выносить свою тоску и печаль. Чёрные пятна напоминали ей страдания и утрату. Чем дольше она смотрела на меня своими печальными глазами, тем больше они расползалзались по мне.
V
Никогда не думала, что окажусь в коробке с гнилыми яблоками. И врагу не пожелаешь оказаться на моем месте. Кто-то вытащил меня, держа за раму, словно кошку за хвост.— Ты здесь тоже одиноко скитаешься? — с огромной грустью сказал он, поднося меня к свету.
Смотри-ка — он ткнул в чёрное пятно пальцем и тут же расплакался. Друг мой, да ты прямо как и я, не в лучшей форме.
Оказалось я имею дело с актером Весёлкиным, который потерял свою работу, из-за неудачного выступления.
— Ого! — с улыбкой произнес он. Как забавно ты отражаешь солнце.
Мимо нас проходил мальчик, который тут же остановился посмотреть, чем занимается бедный мой актер.
— Дядя, вы волшебник! — расхохотался он. Вот, вот, тут бегает солнечный зайчик.
Вот он, тот самый момент, когда к тебе возвращается надежда. Прошу тебя, мой актер, поменяй себя.
— Дамы и господа, мальчишки и девчонки! Сегодня в вашем распоряжении неповторимый театр света и тени!
Его пиджак (на три размера больше) болтался, как мешок на пугале. Штаны подвязанные веревкой, совсем волоклись по земле, из-за чего он часто спотыкался, а это веселило детвору.
— Быстрее ловите зайчиков, они вот-вот от вас убегут! — кричал Весёлкин.
Детям нравилось бегать и резвиться. Они визжали от радости и смеялись от неуклюжести актера.
Выступление подошло к концу, наступила глубокая ночь.
— Чёрт — прошептал он — мы с тобой одинокие клоуны, стекляшка. Ты ведь тоже чувствуешь себя одним в этом мире, но при этом жить не можешь без людей.
И тогда я впервые пожалела, что не могу заплакать от счастья по-настоящему.
VI
Мне было хорошо. Всю оставшуюся жизнь я провела рядом с ним. Но хозяин у меня сменился…В один из вечеров Веселкин показал меня своей супруге. Они долго жили вместе, но до этой встречи я не знала, как она выглядит. Впервые я увидела её лицо: морщины, расходящиеся от глаз, будто лучи от солнца…и веснушки.
— Не говори, что ты снова притащил хлам в дом — проворчала она — Погоди, это то самое дорогое тебе зеркало?
— Да, теперь оно твое — сказал Весёлкин.
Эта пожилая женщина была особенной. В отличие от других она не боялась смотреть на меня подолгу — её глаза, выцветшие от времени, продолжали сиять так же ярко, как звезды. Я не хотела показывать её морщины, темные пятна на руках, седые волосы, но не могла иначе. Но даже несмотря на это, она продолжала восхищаться своим отражением, видела себя и мужа молодыми.
Супруги жили рука об руку. Я ни разу не слышала криков или брани. В её глазах не видела боли или усталости, наоборот, в них искрилась радость.
— Дорогая, посмотри, мы с тобой совсем не постарели.
Я хотела показать, что люди могут понять себя ещё лучше. Увидеть в себе весь спектр чувств и эмоций. И я это сделала.
— Вот это да… — с удивлением сказала она. Неужели чудеса существуют?
Это вовсе не чудеса, это все ты. Ты можешь быть любой, какой ты себя увидишь сегодня - такой ты и станешь. Меняй себя так, как ты сама этого хочешь.
Эпилог
Тихонова открыла глаза. На столе, где проводились все исследования, лежал обычный осколок, без рамы, обычный осколок серебряного зеркала.Неужели это был всего лишь сон?
Ученая-психолог была в недоумении от происходящего. Когда Тихонова перевернула осколок, на пыльной поверхности были видны едва заметные царапины, будто кто-то начертил их иглой. В крошечном отражении мелькнули все те образы, которые Тихонова уже встретила во сне. И она поняла — это всё она сама. В гневе, переживаниях, в злости, разлуке, в любви… В разных обстоятельствах. Вся её жизнь, как отражение в маленьком осколке зеркала.
Ника Жданова
Призёр
Тихий звон
Дождь барабанил по окнам музыкальной консерватории, затягивая город в серую пелену. Виктор, профессор теории музыки, поднимался по широкой лестнице, прижимая к груди потрепанную папку с нотами.
В ушах, как всегда, стоял звон – монотонный, назойливый, пятилетний спутник его тиннитуса. Сначала он сводил с ума, но со временем Виктор научился использовать его: когда внешний мир становился слишком громким, этот внутренний гул становился щитом, поглощающим хаос.
Лекция началась как обычно. Студенты сонно, равнодушно перелистывали конспекты, зевая в ладони. Виктор вздохнул, сел за рояль и начал играть сонату. Первые же аккорды прозвучали… странно? Будто не хватало каких-то частот – или, наоборот, в музыку вплеталось что-то лишнее.
– Обратите внимание на смену настроения во втором такте, – сказал он громко, но голос потонул в музыке, будто его поглотили сами ноты.
Виктор нахмурился: он играл эту сонату сотни раз, знал её чуть ли не наизусть. Но сегодня что-то было не так. Он вскользь наблюдал за студентами. Вначале их лица были сосредоточены, но постепенно становились пустыми. Парень с задней парты выронил ручку. Девушка за первой партой медленно моргала, будто только что проснулась от глубокого сна.
Когда соната стихла, в аудитории повисло молчание. Не просто тишина – давящая пустота, будто воздух выкачали из комнаты. Студенты смотрели на него, как на незнакомца.
– Итак, какие эмоции вызвала у вас эта мелодия...?
– Вы кто? – спросил парень и его голос откликнулся эхом.
Виктор почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он оглядел аудиторию – в глазах студентов не было ни узнавания, ни даже намека на понимание.
Тишина.
Очнулись все студенты только через три часа. Никто не помнил ни лекции, ни сонаты. Виктор не понимал, что произошло. Раньше такого никогда не случалось, музыка влияла на эмоции, но не стирала память. Решив разобраться, он направился в архив консерватории, где хранились оригинальные партитуры великих композиторов.
– Соната тридцать… Соната тридцать один… Бетховен… – бормотал он, листая пожелтевшие страницы, пахнущие пылью и временем. – Где же она…
Наконец нашёл. Ноты были знакомыми, но внизу заметил крошечную пометку в углу, сделанную выцветшими чернилами:
«ИЗМЕНЕНО. 26.03.1827».
– Не понимаю… – прошептал Виктор, вглядываясь в дату. – Это год смерти Бетховена. Кто мог редактировать его произведения после его смерти? И зачем? – говорил Виктор сам с собой, собирая все ноты.
Чувство недоговоренности сжимало его грудь. Виктор вышел из архива со странным предчувствием, как будто за этим стояло нечто большее, чем просто чья-то шутка. Но осмыслить произошедшее ему не дали. На выходе из консерватории его окружили трое незнакомцев. У всех была брошь в виде мини-колонки, из которой тихо доносилась мелодия, похожая на радиошум.
– Добрый день, профессор, – холодно улыбнулся мужчина в галстуке, похожим на клавиши пианино. – Позвольте изъять то, чего у вас быть не должно.
– Вы о чем? – резко ответил Виктор, крепче прижимая папку к груди. Он попытался пройти, но двое других резко перекрыли ему путь.
– Организация «Гармония», – монотонно произнёс другой мужчина. – Поступило уведомление о незаконном перемещении «Сонаты номер тридцать два». Если не прекратите свои исследования, вам придётся обо всём забыть.
Мужчины синхронно коснулись брошей, и громкость мелодии увеличилась – теперь она навязчиво вплетаясь в мысли. Но Виктор не слышал музыки. Воспользовавшись замешательством агентов, он быстро рванул в сторону и побежал к самым оживленным улицам Частограда, сливаясь с толпой.
Сердце бешено колотилось. Перебегая дорогу на красный свет, оглушаемый недовольными гудками машин, он наконец добрался до центра. Агенты отстали, но появилась новая проблема:
Везде играла та самая мелодия.
Из магазинов, наушников прохожих, даже рекламных баннеров – повсюду лилась завораживающая мелодия. Казалось, сам воздух был наполнен музыкой и предвкушением чего-то грандиозного.
Тем временем толпа людей, словно загипнотизированная, стояла в очереди на открытие долгожданного «Дома Рояля», премиального музыкального магазина. Виктор, недолго думая, протиснулся внутрь через толпу, в надежде найти хоть какие-то объяснения.
Магазин гудел, как перегруженный усилитель перед концертом. Воздух был насыщен энергией, слышалась смесь: переборы клавиш и глубокие басовые удары. Виктор медленно шёл между рядами роялей, рассматривая всё. Тут, у одного из консультантов, проходящего мимо, выпала потрепанная бумажка. В ней неразборчивым почерком: «Темный угол. Конец начала. Никто не услышит».
– Странно… – подумал Виктор, в недоумении озираясь по сторонам.
И правда, в светлом зале тёмный угол выделялся неестественным пятном. На стене была едва заметная гравировка "С.32". Он нажал на неё, и появились семь кнопок с названия нот. Вспомнив подсказку, провел пальцами в обратном порядке: до-ми-соль. Конец сонаты.
Тихий щелчок – и стена раздвинулась, открывая узкий лифт. Внутри была лишь одна кнопка. Лифт поднимался, постепенно гул затухал. Голос озвучил последний этаж.
Двери со скрипом раскрылись, за ними показался купол. Посередине стоял неприметный тёмный объект. Все стены закрывали большие книжные полки, заставленные потрепанными папками. Виктор начал осматривать их и зацепился взглядом за странное название на корешке: «Соната №14 (Лунная) – подавление воли».
– Подавление воли? – густые брови Виктора удивлённо нахмурились.
Профессор достал легкую бумажную папку, а на ней: «Эффект: Введение слушателя в состояние покорности».
– Здесь что-то не так. – подумал Виктор и продолжил осматривать полки.
«К Элизе» – «искусственная ностальгия».
«Соната №17» – «усиленный страх».
«Симфония №5» – «принудительная синхронизация».
Все полки были забиты папками. Было много вопросов, но тут взгляд Виктора упал на тёмный объект, стоявший посреди комнаты. Очертания напоминали музыкальный инструмент. Виктор попробовал снять с него ткань. И действительно: рояль, подключенный к проводам, уходившим куда-то вглубь комнаты. На нем лежала папка с красной печатью: «Финальный протокол». Ноты были похожи на оригинал – 32-ю сонату. Теперь он понял. «Гармония» переписывала музыку, чтобы контролировать людей, встраивая скрытые частоты. Но если сыграть оригинал…
Виктор опустил пальцы на холодные клавиши, чувствуя едва заметную вибрацию. Блеск чёрного лака отражал его сосредоточенное лицо. Первая нота прозвучала как выстрел в гробовой тишине.
Он начал играть.
Не ту искажённую версию, что лежала перед ним, а настоящую музыку – ту, что родилась в душе Бетховена два столетия назад. Пальцы Виктора, привыкшие к академической точности, теперь двигались свободно. Каждый аккорд был выстрадан, каждая пауза – наполнена смыслом.
Провода, соединенный с роялем, начали искрить, как нервные окончания разрываемой паутины. Виктор играл громче, яростнее.
Лифт, из которого прибыл Виктор, распахнулся, и к нему бросились операторы, но было поздно – звуковые волны уже опутали их. Они замерли с гримасами ужаса на лицах, хватаясь за головы. А Виктор играл. Он играл так, будто это была его последняя соната. Казалось, что даже тиннитус отступил перед его решимостью. Клавиши под его пальцами то плакали, то кричали, то молили о пощаде. Последний аккорд прозвучал, как взрыв. Агенты «Гармонии» стояли, бессмысленно моргая – пустые сосуды, из которых выплеснули все воспоминания.
Виктор медленно поднялся от инструмента. Его пальцы дрожали, в ушах снова звенело, но теперь этот звон казался ему… победным.
Тишина, наконец, была настоящей.
В ушах, как всегда, стоял звон – монотонный, назойливый, пятилетний спутник его тиннитуса. Сначала он сводил с ума, но со временем Виктор научился использовать его: когда внешний мир становился слишком громким, этот внутренний гул становился щитом, поглощающим хаос.
Лекция началась как обычно. Студенты сонно, равнодушно перелистывали конспекты, зевая в ладони. Виктор вздохнул, сел за рояль и начал играть сонату. Первые же аккорды прозвучали… странно? Будто не хватало каких-то частот – или, наоборот, в музыку вплеталось что-то лишнее.
– Обратите внимание на смену настроения во втором такте, – сказал он громко, но голос потонул в музыке, будто его поглотили сами ноты.
Виктор нахмурился: он играл эту сонату сотни раз, знал её чуть ли не наизусть. Но сегодня что-то было не так. Он вскользь наблюдал за студентами. Вначале их лица были сосредоточены, но постепенно становились пустыми. Парень с задней парты выронил ручку. Девушка за первой партой медленно моргала, будто только что проснулась от глубокого сна.
Когда соната стихла, в аудитории повисло молчание. Не просто тишина – давящая пустота, будто воздух выкачали из комнаты. Студенты смотрели на него, как на незнакомца.
– Итак, какие эмоции вызвала у вас эта мелодия...?
– Вы кто? – спросил парень и его голос откликнулся эхом.
Виктор почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он оглядел аудиторию – в глазах студентов не было ни узнавания, ни даже намека на понимание.
Тишина.
Очнулись все студенты только через три часа. Никто не помнил ни лекции, ни сонаты. Виктор не понимал, что произошло. Раньше такого никогда не случалось, музыка влияла на эмоции, но не стирала память. Решив разобраться, он направился в архив консерватории, где хранились оригинальные партитуры великих композиторов.
– Соната тридцать… Соната тридцать один… Бетховен… – бормотал он, листая пожелтевшие страницы, пахнущие пылью и временем. – Где же она…
Наконец нашёл. Ноты были знакомыми, но внизу заметил крошечную пометку в углу, сделанную выцветшими чернилами:
«ИЗМЕНЕНО. 26.03.1827».
– Не понимаю… – прошептал Виктор, вглядываясь в дату. – Это год смерти Бетховена. Кто мог редактировать его произведения после его смерти? И зачем? – говорил Виктор сам с собой, собирая все ноты.
Чувство недоговоренности сжимало его грудь. Виктор вышел из архива со странным предчувствием, как будто за этим стояло нечто большее, чем просто чья-то шутка. Но осмыслить произошедшее ему не дали. На выходе из консерватории его окружили трое незнакомцев. У всех была брошь в виде мини-колонки, из которой тихо доносилась мелодия, похожая на радиошум.
– Добрый день, профессор, – холодно улыбнулся мужчина в галстуке, похожим на клавиши пианино. – Позвольте изъять то, чего у вас быть не должно.
– Вы о чем? – резко ответил Виктор, крепче прижимая папку к груди. Он попытался пройти, но двое других резко перекрыли ему путь.
– Организация «Гармония», – монотонно произнёс другой мужчина. – Поступило уведомление о незаконном перемещении «Сонаты номер тридцать два». Если не прекратите свои исследования, вам придётся обо всём забыть.
Мужчины синхронно коснулись брошей, и громкость мелодии увеличилась – теперь она навязчиво вплетаясь в мысли. Но Виктор не слышал музыки. Воспользовавшись замешательством агентов, он быстро рванул в сторону и побежал к самым оживленным улицам Частограда, сливаясь с толпой.
Сердце бешено колотилось. Перебегая дорогу на красный свет, оглушаемый недовольными гудками машин, он наконец добрался до центра. Агенты отстали, но появилась новая проблема:
Везде играла та самая мелодия.
Из магазинов, наушников прохожих, даже рекламных баннеров – повсюду лилась завораживающая мелодия. Казалось, сам воздух был наполнен музыкой и предвкушением чего-то грандиозного.
Тем временем толпа людей, словно загипнотизированная, стояла в очереди на открытие долгожданного «Дома Рояля», премиального музыкального магазина. Виктор, недолго думая, протиснулся внутрь через толпу, в надежде найти хоть какие-то объяснения.
Магазин гудел, как перегруженный усилитель перед концертом. Воздух был насыщен энергией, слышалась смесь: переборы клавиш и глубокие басовые удары. Виктор медленно шёл между рядами роялей, рассматривая всё. Тут, у одного из консультантов, проходящего мимо, выпала потрепанная бумажка. В ней неразборчивым почерком: «Темный угол. Конец начала. Никто не услышит».
– Странно… – подумал Виктор, в недоумении озираясь по сторонам.
И правда, в светлом зале тёмный угол выделялся неестественным пятном. На стене была едва заметная гравировка "С.32". Он нажал на неё, и появились семь кнопок с названия нот. Вспомнив подсказку, провел пальцами в обратном порядке: до-ми-соль. Конец сонаты.
Тихий щелчок – и стена раздвинулась, открывая узкий лифт. Внутри была лишь одна кнопка. Лифт поднимался, постепенно гул затухал. Голос озвучил последний этаж.
Двери со скрипом раскрылись, за ними показался купол. Посередине стоял неприметный тёмный объект. Все стены закрывали большие книжные полки, заставленные потрепанными папками. Виктор начал осматривать их и зацепился взглядом за странное название на корешке: «Соната №14 (Лунная) – подавление воли».
– Подавление воли? – густые брови Виктора удивлённо нахмурились.
Профессор достал легкую бумажную папку, а на ней: «Эффект: Введение слушателя в состояние покорности».
– Здесь что-то не так. – подумал Виктор и продолжил осматривать полки.
«К Элизе» – «искусственная ностальгия».
«Соната №17» – «усиленный страх».
«Симфония №5» – «принудительная синхронизация».
Все полки были забиты папками. Было много вопросов, но тут взгляд Виктора упал на тёмный объект, стоявший посреди комнаты. Очертания напоминали музыкальный инструмент. Виктор попробовал снять с него ткань. И действительно: рояль, подключенный к проводам, уходившим куда-то вглубь комнаты. На нем лежала папка с красной печатью: «Финальный протокол». Ноты были похожи на оригинал – 32-ю сонату. Теперь он понял. «Гармония» переписывала музыку, чтобы контролировать людей, встраивая скрытые частоты. Но если сыграть оригинал…
Виктор опустил пальцы на холодные клавиши, чувствуя едва заметную вибрацию. Блеск чёрного лака отражал его сосредоточенное лицо. Первая нота прозвучала как выстрел в гробовой тишине.
Он начал играть.
Не ту искажённую версию, что лежала перед ним, а настоящую музыку – ту, что родилась в душе Бетховена два столетия назад. Пальцы Виктора, привыкшие к академической точности, теперь двигались свободно. Каждый аккорд был выстрадан, каждая пауза – наполнена смыслом.
Провода, соединенный с роялем, начали искрить, как нервные окончания разрываемой паутины. Виктор играл громче, яростнее.
Лифт, из которого прибыл Виктор, распахнулся, и к нему бросились операторы, но было поздно – звуковые волны уже опутали их. Они замерли с гримасами ужаса на лицах, хватаясь за головы. А Виктор играл. Он играл так, будто это была его последняя соната. Казалось, что даже тиннитус отступил перед его решимостью. Клавиши под его пальцами то плакали, то кричали, то молили о пощаде. Последний аккорд прозвучал, как взрыв. Агенты «Гармонии» стояли, бессмысленно моргая – пустые сосуды, из которых выплеснули все воспоминания.
Виктор медленно поднялся от инструмента. Его пальцы дрожали, в ушах снова звенело, но теперь этот звон казался ему… победным.
Тишина, наконец, была настоящей.
Мария Филиппова
Призёр
Казу
Эта июньская пятница для Егора была самым обычным днём, хотя чуть более ожидаемым, чем все остальные будни, конечно. Он ехал на работу. Держа в руках записную книжку, он бегал глазами по списку в ней и постукивал ручкой о край обложки блокнота. Он тщательно обдумывал каждый пункт и все проверял, выискивая что-то, что он мог забыть. Не прекращая мыслительный процесс, он пробрался к выходу из трамвая и пошёл в одно из высоких стеклянных зданий, заполненных офисами.
Поднявшись на свой этаж, он приветственно махнул рукой коллегам, стоящим у кулера. Проходя по бесконечно длинному коридору с множеством кабинетов, он успел перекинуться парой фраз с сотрудниками других отделов. Наконец, заняв своё рабочее место, он включил компьютер, начав рассматривать таблицы с... он не особо интересовался, с чем в этот раз. Что бы это ни было, главное, что тут хорошо платят и этого вполне достаточно, чтобы Павлова это устраивало.
Наконец, после семи часов составления таблиц и около часа разговоров у кулера, смена закончилась. Снова трамвай, магазин, дом.
Светлая однушка с типовым ремонтом дружелюбно встречала своего владельца. На складном диване и полу были аккуратно разложены вещи. Он с важным видом ещё раз проверил всё и начал собирать рюкзак. Всё по привычной схеме: спичечные коробки распиханы по всем карманам, швейцарский нож занял свое место рядом с банками консервов, а палатка и спальник компактно свёрнуты и закреплены вверху рюкзака. Всё идеально!
Суббота началась в 3:25 с резкого звука будильника. Парень обычно не встаёт настолько рано. Но сегодня он должен встретить Марту, его знакомую из общей компании. Она практически напросились пойти в поход вместе с ним.
Возле вокзала сейчас не очень много людей, и Марта с Егором сразу нашлись и обменялись приветствиями.
– Сейчас всё ещё можно вернуться назад и никуда не ехать, – сказал Егор непринужденно, но явно пытаясь убедить девушку вернуться домой.
– Почему ты все ещё пытаешься меня переубедить? – растерянно спросила все ещё сонная Марта. Несмотря на непривычную для себя обстановку, она держалась стойко.
– Сколько бы ты ни говорила, что готовилась и что сотню видео про походы посмотрела, я знаю, что ты не готова. Ты же все ещё ничего не знаешь, – голос его почти важный и будто поучающий.
– Ну… ты сам согласился взять меня с собой, разве нет? – спросила она, немного насмешливо улыбаясь и наклонив голову на бок.
Егор не придумал, что ответить, и просто пробормотал что-то про электричку, которая скоро приедет.
В салоне электрички было на удивление просторно, им удалось сесть возле окна, убрав свои рюкзаки. Егор сразу заметил внешний вид Марты. Она конечно, постаралась одеться по-походному, но было сразу видно, что специальной одежды для этого у неё нет.
Через час они уже стояли возле деревенской станции и собирались заходить в лес.
Сегодня прекрасная погода. Лес дружелюбный и приветливый. Всё сухо, тепло и тихо. Егор ещё раз рассказал об их трёхдневном маршруте.
Первые два часа шли хорошо, дорога была лёгкая и приятная. Где-то ближе к полудню Марте заметно становилась всё тяжелее идти, она явно устала, но отдыхать не собиралась, утверждая, что с ней все отлично. Но Егор, все-таки немного замедлил их темп.
Наконец они добрались до реки, солнце скоро начнет садиться. После утомительного дня, проведенного на ногах, Марте хотелось упасть на траву и спать прямо так. Они выбрали место, где можно хорошо поставить палатку и костёр. Егор ставил палатку, пока Марта пыталась разжечь костёр. Огонь всё не разгорался. Когда она уже хотела опустить руки, Егор помог ей, подкинув сухой коры в костёр, – теперь огонь не погаснет.
После ужина они пошли к реке. Были видны другой берег и закатное солнце. Марта присела у реки, Егор почти сразу сделал так же. Они сидели так пару минут, пока Марта не достала казу. Сразу заиграла простая и весёлая мелодия.
– Я думал, ты только на укулеле и гитаре играешь, – сказал Егор удивлённо.
– Я ещё и на губной гармошке могу, – сказала она гордо, на мгновение перестав играть.
– А казу инструмент простой, попробуй тоже, – она протянула ему дудочку.
Егор немного сомневался, но после заверений Марты, что для игры вообще не нужно ничего в музыке понимать, он попробовал. И получилось неплохо, сначала он пел туда просто звуки, а потом уже и простенькую песенку смог сыграть. В течение вечера Егор все больше замечал, насколько приятно проводить время с Мартой.
Ночь. Темная и холодная. Марта спала бы очень плохо и беспокойно, если бы не устала за этот день настолько, что могла бы, наверное, уснуть и на камнях.
Егор и Марта одновременно проснулись от резкого звука. Ещё пару секунд они просто пытались понять, что произошло, пока это не случилось снова. Оглушающий внеземной рев, резкий удар о землю, всё вокруг затряслось. В темноте ничего не было видно, и это даже хорошо. Они вцепились друг в друга и настолько сильно вжались в противоположный угол, что в их одноместной палатке поместились бы ещё двое. Ещё один удар, и ещё один, земля дрожала. Но все стихло так же внезапно, как и началось. Вокруг привычная тишина, а они всё ещё прижимаются друг к другу и пытаются понять, что вообще произошло.
Проснулись они рано, собрали вещи, затушили костёр и пошли дальше. Осталась самая неприятная часть пути: залезать на гору. Гора совсем не высокая, залезть на неё можно без снаряжения, но прыгать по камням сложно для неподготовленного человека.
Сначала все шло неплохо: камни были довольно небольшие и по ним можно было просто идти. Но чем выше они поднимались, тем больше нужно было прыгать с одного выступа на другой. Марта начала уставать и всё больше нервничать от страха упасть. Егор крепко взял её за руку и старался вести её за собой.
– Егор, я не пройду дальше, страшно! – почти плача говорит Марта, её дыхание сбивается, а в ногах дрожь из-за направления.
– Мы уже много прошли, тут проще будет подняться до конца, – говорит он, остановившись и пытаясь хоть немного её успокоить.
– Ты всё это время так хорошо шла, иди за мной, – держа её под руку, он подходит к большому выступу камня, после которого нужно быстро перейти на другой, а вокруг пустота и падать некуда. Егор отпускает её руку и сам идёт вперёд.
– Не бросай меня тут! – Марта растирает по лицу слёзы, её ладони вспотевшие и скользкие, а в голове пустота.
– Постой минуту, все хорошо, я сейчас сам залезу и тебя встречу, – Егор и сам начинал нервничать от состояния Марты, но он просто не мог сейчас позволить себе слабость. Он должен сохранять решимость, чтобы ей было не так страшно. Он поднялся, сбросил рюкзак с плеч и протянул руку Марте. Она помогала головой, уже понимая, что он предложит шагнуть к нему.
– Я тебя поймаю. – сказал он уверенно. Марта ещё раз всхлипнула, попробовала вытереть слезы и «сконцентрировать всю силу в ногах», как учил Егор. Она поднялась на выступ. Осталось лишь шагнуть на шаткие камни и не упасть в пустое пространство между. Егор уже тянет руку, готовый встретить её. Марта делает шаг, первый, второй. Егор уже собирается взять её за руку, но на последнем камне Марта резко вскрикнула, когда поняла, что оступилась. Она даже подумать ни о чем не успела. Егор резко срываться с места и хватает Марту за руку и тянет её на себя. Они вместе стоят так какое-то время пытаясь прийти в себя.
– И часто ты так людей спасаешь? – спросила она, всё ещё пытаясь восстановить сбитое дыхание.
– Первый раз, – так же сбивчиво ответил Егор.
Наконец, они поднялись на гору. Разложили свои вещи и остаток дня провели, отдыхая от подъёма. Они легли спать ещё до захода солнца.
– Марта, вставай. Солнце встает, – шепчет Егор и легонько касается её плеча, стараясь разбудить. Марта сразу посыпается, когда он говорит о рассвете. Они вдвоём вылезают из палатки, мурашки бегут по коже от прохладного ветерка. Солнце только поднимается из-за горизонта и мягко прорезает своими лучами пушистые облака и кроны деревьев вдалеке. Марта и Егор стоят там, стараясь запомнить каждое мгновение этого момента.
Поднявшись на свой этаж, он приветственно махнул рукой коллегам, стоящим у кулера. Проходя по бесконечно длинному коридору с множеством кабинетов, он успел перекинуться парой фраз с сотрудниками других отделов. Наконец, заняв своё рабочее место, он включил компьютер, начав рассматривать таблицы с... он не особо интересовался, с чем в этот раз. Что бы это ни было, главное, что тут хорошо платят и этого вполне достаточно, чтобы Павлова это устраивало.
Наконец, после семи часов составления таблиц и около часа разговоров у кулера, смена закончилась. Снова трамвай, магазин, дом.
Светлая однушка с типовым ремонтом дружелюбно встречала своего владельца. На складном диване и полу были аккуратно разложены вещи. Он с важным видом ещё раз проверил всё и начал собирать рюкзак. Всё по привычной схеме: спичечные коробки распиханы по всем карманам, швейцарский нож занял свое место рядом с банками консервов, а палатка и спальник компактно свёрнуты и закреплены вверху рюкзака. Всё идеально!
Суббота началась в 3:25 с резкого звука будильника. Парень обычно не встаёт настолько рано. Но сегодня он должен встретить Марту, его знакомую из общей компании. Она практически напросились пойти в поход вместе с ним.
Возле вокзала сейчас не очень много людей, и Марта с Егором сразу нашлись и обменялись приветствиями.
– Сейчас всё ещё можно вернуться назад и никуда не ехать, – сказал Егор непринужденно, но явно пытаясь убедить девушку вернуться домой.
– Почему ты все ещё пытаешься меня переубедить? – растерянно спросила все ещё сонная Марта. Несмотря на непривычную для себя обстановку, она держалась стойко.
– Сколько бы ты ни говорила, что готовилась и что сотню видео про походы посмотрела, я знаю, что ты не готова. Ты же все ещё ничего не знаешь, – голос его почти важный и будто поучающий.
– Ну… ты сам согласился взять меня с собой, разве нет? – спросила она, немного насмешливо улыбаясь и наклонив голову на бок.
Егор не придумал, что ответить, и просто пробормотал что-то про электричку, которая скоро приедет.
В салоне электрички было на удивление просторно, им удалось сесть возле окна, убрав свои рюкзаки. Егор сразу заметил внешний вид Марты. Она конечно, постаралась одеться по-походному, но было сразу видно, что специальной одежды для этого у неё нет.
Через час они уже стояли возле деревенской станции и собирались заходить в лес.
Сегодня прекрасная погода. Лес дружелюбный и приветливый. Всё сухо, тепло и тихо. Егор ещё раз рассказал об их трёхдневном маршруте.
Первые два часа шли хорошо, дорога была лёгкая и приятная. Где-то ближе к полудню Марте заметно становилась всё тяжелее идти, она явно устала, но отдыхать не собиралась, утверждая, что с ней все отлично. Но Егор, все-таки немного замедлил их темп.
Наконец они добрались до реки, солнце скоро начнет садиться. После утомительного дня, проведенного на ногах, Марте хотелось упасть на траву и спать прямо так. Они выбрали место, где можно хорошо поставить палатку и костёр. Егор ставил палатку, пока Марта пыталась разжечь костёр. Огонь всё не разгорался. Когда она уже хотела опустить руки, Егор помог ей, подкинув сухой коры в костёр, – теперь огонь не погаснет.
После ужина они пошли к реке. Были видны другой берег и закатное солнце. Марта присела у реки, Егор почти сразу сделал так же. Они сидели так пару минут, пока Марта не достала казу. Сразу заиграла простая и весёлая мелодия.
– Я думал, ты только на укулеле и гитаре играешь, – сказал Егор удивлённо.
– Я ещё и на губной гармошке могу, – сказала она гордо, на мгновение перестав играть.
– А казу инструмент простой, попробуй тоже, – она протянула ему дудочку.
Егор немного сомневался, но после заверений Марты, что для игры вообще не нужно ничего в музыке понимать, он попробовал. И получилось неплохо, сначала он пел туда просто звуки, а потом уже и простенькую песенку смог сыграть. В течение вечера Егор все больше замечал, насколько приятно проводить время с Мартой.
Ночь. Темная и холодная. Марта спала бы очень плохо и беспокойно, если бы не устала за этот день настолько, что могла бы, наверное, уснуть и на камнях.
Егор и Марта одновременно проснулись от резкого звука. Ещё пару секунд они просто пытались понять, что произошло, пока это не случилось снова. Оглушающий внеземной рев, резкий удар о землю, всё вокруг затряслось. В темноте ничего не было видно, и это даже хорошо. Они вцепились друг в друга и настолько сильно вжались в противоположный угол, что в их одноместной палатке поместились бы ещё двое. Ещё один удар, и ещё один, земля дрожала. Но все стихло так же внезапно, как и началось. Вокруг привычная тишина, а они всё ещё прижимаются друг к другу и пытаются понять, что вообще произошло.
Проснулись они рано, собрали вещи, затушили костёр и пошли дальше. Осталась самая неприятная часть пути: залезать на гору. Гора совсем не высокая, залезть на неё можно без снаряжения, но прыгать по камням сложно для неподготовленного человека.
Сначала все шло неплохо: камни были довольно небольшие и по ним можно было просто идти. Но чем выше они поднимались, тем больше нужно было прыгать с одного выступа на другой. Марта начала уставать и всё больше нервничать от страха упасть. Егор крепко взял её за руку и старался вести её за собой.
– Егор, я не пройду дальше, страшно! – почти плача говорит Марта, её дыхание сбивается, а в ногах дрожь из-за направления.
– Мы уже много прошли, тут проще будет подняться до конца, – говорит он, остановившись и пытаясь хоть немного её успокоить.
– Ты всё это время так хорошо шла, иди за мной, – держа её под руку, он подходит к большому выступу камня, после которого нужно быстро перейти на другой, а вокруг пустота и падать некуда. Егор отпускает её руку и сам идёт вперёд.
– Не бросай меня тут! – Марта растирает по лицу слёзы, её ладони вспотевшие и скользкие, а в голове пустота.
– Постой минуту, все хорошо, я сейчас сам залезу и тебя встречу, – Егор и сам начинал нервничать от состояния Марты, но он просто не мог сейчас позволить себе слабость. Он должен сохранять решимость, чтобы ей было не так страшно. Он поднялся, сбросил рюкзак с плеч и протянул руку Марте. Она помогала головой, уже понимая, что он предложит шагнуть к нему.
– Я тебя поймаю. – сказал он уверенно. Марта ещё раз всхлипнула, попробовала вытереть слезы и «сконцентрировать всю силу в ногах», как учил Егор. Она поднялась на выступ. Осталось лишь шагнуть на шаткие камни и не упасть в пустое пространство между. Егор уже тянет руку, готовый встретить её. Марта делает шаг, первый, второй. Егор уже собирается взять её за руку, но на последнем камне Марта резко вскрикнула, когда поняла, что оступилась. Она даже подумать ни о чем не успела. Егор резко срываться с места и хватает Марту за руку и тянет её на себя. Они вместе стоят так какое-то время пытаясь прийти в себя.
– И часто ты так людей спасаешь? – спросила она, всё ещё пытаясь восстановить сбитое дыхание.
– Первый раз, – так же сбивчиво ответил Егор.
Наконец, они поднялись на гору. Разложили свои вещи и остаток дня провели, отдыхая от подъёма. Они легли спать ещё до захода солнца.
– Марта, вставай. Солнце встает, – шепчет Егор и легонько касается её плеча, стараясь разбудить. Марта сразу посыпается, когда он говорит о рассвете. Они вдвоём вылезают из палатки, мурашки бегут по коже от прохладного ветерка. Солнце только поднимается из-за горизонта и мягко прорезает своими лучами пушистые облака и кроны деревьев вдалеке. Марта и Егор стоят там, стараясь запомнить каждое мгновение этого момента.